г. Челябинск, ул. Кирова, 116
8 (351) 263-22-03
версия для
слабовидящих
Афиша
пнвтсрчтптсбвс
30 31 1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 31 1 2

Анонсы

Полезные ссылки

«Мне нравится как бы исчезать». Драматурги Ирина Васьковская и Дарья Уткина о «Боге...», Коляде и новой драме

Ирина Васьковская и Дарья Уткина познакомились на семинаре Николая Коляды. Вместе они пишут для детей и подростков. Так появилась пьеса «Бог ездит на велосипеде», по которой режиссёр Александр Черепанов поставил спектакль в Молодёжном театре. Их тексты необычны глубиной, многоплановостью и энергетикой. Творят девушки и по отдельности. Дарья учится в Перми на режиссёра у Бориса Мильграма и Владимира Гурфинкеля. Ирина пишет пьесы для взрослых. Что их свело в такой успешный творческий тандем, одному Богу известно. Богу, который ездит на велосипеде...

Хочется делать хорошее

Ирина Васьковская: Мне кажется, мы подходим по характеру. Как-то Даша пыталась написать вместе с Машей Конторович. У них не получилось. Я не тиран, Даша тоже. Но и никто из нас не говорит: «Делай, что хочешь». Баланс по силам. У Даши хорошее структурное чутье. У меня оно тоже есть, но она прям дело говорит. Свежий взгляд.

Дарья Уткина: А Иру хорошо несёт.

Ирина Васьковская (смеясь): Спасибо, друг.

– Как это происходит? Как пишутся пьесы в соавторстве?

ИРИНА: По-всякому бывает. Как, например, появился «Бог ездит на велосипеде»: у Даши был набросок, из которого мы пытались сделать пьесу про подростка. Страниц двадцать написали, и всё застопорилось. Я поняла, что нужно текст удалять. Начала заново писать, и тут у меня начался свободный полёт. Никакого исходного события, ничего такого. Потом мы написали ещё одну пьесу, я её называю второй частью нашей дилогии «Дети и боги». Начали придумывать вместе. Потом я как-то села, и меня понесло: не могла остановиться, очнулась часов в шесть утра. Надо на работу идти, а пьесу как писать? В общем, бедной Даше не удалось там сильно поучаствовать в текстовом плане. Но в плане разработки общей идеи она много делает.

– Почему именно детские пьесы вместе пишете?

ИРИНА: Я на них расслабляюсь. Они мне для отдохновения нужны. Взрослые пьесы у меня мрачные. А для подростков у меня впервые получилась пьеса с хорошим концом про любовь. Первый раз в жизни! Для взрослых я бы такое никогда не написала, у меня мироощущение другое. Мне это тяжко. В этом плане я восхищаюсь тем, как пишет Ярослава Пулинович.

ДАРЬЯ: Мне дети понятны. Я чувствую, что у меня есть талант говорить на птичьем детском языке. Это необходимо. В ТЮЗах невозможно слушать, когда начинается: «Здравствуйте, я рыбка, здравствуйте, я карась. Где ваша улыбка, что была вчера?» Хочется хорошее делать.

ИРИНА: Я о детях не думаю. Но я помню, что в детстве мне жутко не нравились сказки, когда, например, выходит жирный актёр в костюме медведя и говорит: «Охо-хо, ребятки, ругаться плохо». Зачем? По-моему, это не всегда работает. Нормальный ребёнок не поведётся на зачёсы странного медведя, которого он впервые видит. Даша говорит: «Когда я пишу сказки, я пишу их как бы для себя». У меня то же самое. Хочется написать сказку, которую мне было бы интересно смотреть, если бы я была ребёнком.
Я не понимаю, когда люди после спектаклей по нашим пьесам говорят: «Подростки не такие». Вы что, профессор по подросткам? Изучили три миллиарда человек, вывели суперподростка? Или: «Таких матерей не бывает». Это что? Ограниченность? Недопускание, что есть опыт помимо твоего? Мать может выйти на сцену с лосиными рогами на голове и играть на гитаре. Почему нет? Это театр! Расслабься и постарайся понять, почему у неё рога. Люди же всё время требуют ответа: «Почему ваша пьеса называется “Бог ездит на велосипеде”? Что это значит?» Я всегда в этом случае хочу сказать: «Может, ты воспользуешься такой штукой на шее, которой ты ешь? Вдруг получится?»

«Пишите, как Коляда»

– Что характеризует так называемую школу уральской драматургии?

ИРИНА: Мне кажется, это понятие осталось где-то в журналистике. Я никакой школы не ощущаю. Может быть, когда-то... У школы должны быть формальные признаки, по которым можно определить текст, а не так: «А, Васьковская. Она же в Екатеринбурге. Значит, это уральская школа». Мне кажется, это странно. Может быть, раньше был общий круг тем. Хотя Сигарев, Богаев, Пулинович – они же разные. Богаев пишет странный абсурд, все эти его миры, Сигарев пишет мрачные пьесы.

ДАРЬЯ (улыбаясь): Васьковская мрачные пьесы пишет.

ИРИНА: Ну да, но мрачность бывает разного рода. Вряд ли мы с Сигаревым похожи. Единственное, что нас объединяет, – это великолепный Николай Владимирович (Коляда. – Прим. авт.). Помимо всех своих гениальных достоинств он обладает способностью мотивировать на работу, но никого не заставляет писать в конкретном ключе. Например, «пишите про то, как живёт сантехник Иванов на пятом этаже».

ДАРЬЯ: Он говорит: «Пишите, как Коляда», – и смеётся.

– Что такое школа Николая Коляды? Как он учит? И учит ли в привычном понимании?

ИРИНА: Каждую субботу проходит семинар. Студенты приносят пьесы, Николай Владимирович их читает, все обсуждают. Потом Коляда говорит своё веское слово. Например: «Пьеса вроде ничего, но структурно слабая» или «Смотрите, какой язык стрёмный». На плохих пьесах лучше всего учиться. Но чтобы он давал какую-то теорию драмы – такого нет. Николай Владимирович рассказывал, как к нему однажды подошёл Олег Семенович Лоевский и сказал: «Коля, твои ребята не знают, что такое композиция». На что Коляда ответил: «Да и фиг с ним. Жизнь научит». Мне эта история нравится. Мне изучение теории сложно даётся. Хотя я хорошо помню книгу «Искусство драматургии», которую Лайош Эгри написал. Она крутая и очень доступная. Но мне кажется, можно по-всякому пробовать.
Удивляюсь, когда говорят: «Здесь же нет сюжета». Это бред, потому что в любом тексте есть сюжет и структура. Формально в моей пьесе «Визит» как бы нет сюжета. Но так не бывает. Он есть, просто неявный, ассоциативный. Об отсутствии сюжета в «Визите» говорили и на «Любимовке» (фестиваль молодой драматургии. – Прим. авт.). А потом поднялся какой-то зритель и сказал: «А мне он и не нужен». И отлично! Молодец!

ДАРЬЯ: Драматург даёт образы, ключи. Например, карусель. Я увидела в магазине коробку чая, которая сделана, как карусель. Она крутится, и там играет смешная детская мелодия. Я долго на неё смотрела, а потом позвонила Васьковской, рассказала. В итоге, когда мы в Серове делали эскиз по этой пьесе, у нас получилось, что мелодия из музыкальной коробки затихает и переходит в песню Ланы Дель Рей. Её, кстати, упоминает один из персонажей в «Боге...».

ИРИНА: Но эти метафоры не стоя́т, как стена. Можно вообще игнорировать эту карусель. Я всегда за то, чтобы режиссёр ставил, как хочет. Хотя обидно, когда делают какую-то фигню.

ДАРЬЯ: А мне нравится классическая форма пьес, как у Николая Владимировича, когда есть исходное событие. Для меня это ещё живо и свежо. Но в «Боге...» нет исходного события, это вообще пьеса небытовая. Там, конечно, есть повседневный мир. Действие же не в космосе происходит.

ИРИНА: Но это больше про внутренние процессы в сознании подростка, нежели про его жизненные невзгоды.

ДАРЬЯ: Шутят ещё: безысходное событие. В спектакле Павла Пряжко вообще сидишь, смотришь, как 310 фотографий тебе показывают. (В Театре post Павел Пряжко сделал работу «Я свободен», состоящую из 525 фотографий и 13 подписей к ним. – Прим. авт.)

ИРИНА: Смысл даже не в этих фотографиях. В какой-то момент ты понимаешь, как бессмысленна и убога человеческая жизнь, просто из-за того, что идут подряд эти однотипные фотографии с унылыми подписями. Тебя накрывает где-то на середине. Это тоже воздействует.

– Что вам даёт процесс написания пьес? Когда текст закончен, наступает опустошение или, наоборот, удовлетворение от работы, наполненность?

ДАРЬЯ: Нужно понимать, что такое опустошение. Я недавно закончила пьесу в День защиты детей. У меня долго был нервяк, а когда поставила точку – ощущение пустоты. Ты свою боль отпустил, у тебя больше не кипит внутри, ты уже не на себя внутренне запрограммирован, более открыт людям и способен к диалогу. Когда своей боли нет, ты можешь принять боль другого человека, помочь. Это опустошение, с одной стороны, а с другой – нет.

ИРИНА: Бывают пьесы, которые тяжко даются. Я одну уже полгода пишу. Бывает, что быстро пишешь. Тогда ты находишься в психотическом урагане. А когда ставишь точку, наступает растерянность, потому что ураган ещё не закончился, а пьеса уже написана. Не будешь же писать 100 страниц. Хотя, наверное, можно... Но кто её поставит?
Когда мы писали вторую пьесу после «Бог ездит на велосипеде», мне было тяжело отпустить персонажей. Я думала, что не переживу, хотелось дальше писать. Но она закрылась для меня, как коробка, и с ней уже ничего не сделать. Никогда такого не было. Только и остаётся, что перечитывать, как бы приходить к персонажам в гости.
Мне нравится писать. Особенно когда возникает ощущение, что ты исчезаешь, тебя нет. Не знаю, как назвать правильно… Какое-то забытьё... Я понимаю, что всё время в этом состоянии невозможно жить. Наверное, мне с собой не очень комфортно, поэтому мне нравится как бы исчезать.

Екатерина Сырцева

Фото: Ирина Васьковская и Дарья Уткина  

Создано: 17.07.2018 г. 16:44
Изменено: 17.07.2018 г. 16:54
* - Все поля обязательны для заполнения