г. Челябинск, ул. Кирова, 116
8 (351) 263-22-03
версия для
слабовидящих
Афиша
пнвтсрчтптсбвс
27 28 29 30 31 1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29 30

Анонсы

Полезные ссылки

«Я люблю то, на что никто не обращает внимания». Дмитрий Данилов о пьесе «Человек из Подольска», травелогах и уходящем андеграунде

Дмитрий Данилов – московский прозаик, драматург, поэт, автор травелогов, в прошлом – участник литературного объединения «Осумасшедшевшие безумцы» («Осумбез»). О его прозе говорят по-разному: «тотальная фиксация действительности», «описание маленького человека с его неприятностями, смирением и принятием бытия», «русский дзен». На территорию драматургии писатель зашёл в 2016 году. Его первая пьеса «Человек из Подольска» сразу стала востребованной в театре. Дмитрий Данилов продолжает исследовать театральное пространство и современную драматургию, внимательно наблюдает за повседневностью и мастерски находит необычное в обыденном.

Сложная комбинация

– Идея пьесы «Человек из Подольска» формировалась три года...

–Да, я долго к этому подступался. Пьеса не основана на реальных событиях, история вымышленная. Мне попался заголовок о каком-то странном допросе в полиции, не помню уже, что это было. Из этого стал расти сюжет. Наступил момент, когда я понял, что всё придумал и нужно, не задерживаясь, писать. На написание ушёл где-то месяц…

– Почему именно полицейские стали героями этой истории?

– Я не вкладывал в свой текст никаких политических намёков. Мне показалась любопытной идея абсурдного допроса. Было интересно создать необычный образ полицейских, который расходится с нашим привычным представлением о них. Обычно полицейские воспринимаются как угрожающая и тупая сила. Здесь это нечто иррациональное, что достаточно грубо заставляет человека посмотреть на себя и мир под другим углом. Я сталкивался в отзывах о спектакле с такой трактовкой: в каком-то смысле, эти полицейские – странные ангелы, но не в религиозном, конечно, значении, а некие вестники, непонятно откуда пришедшие человека растормошить. Да, можно и так это понимать.

– Растормошили они его? Смогли ли изменить?

– Мне трудно сказать, что будет дальше с Человеком из Подольска, но, мне кажется, для него жизнь разделится на до и после. Думаю, для него это ошеломляющий опыт. Но выльется ли это во что-то хорошее для него или сломает, я не знаю.

– За кого вы в этой истории?

– Автор не должен быть за кого-то. Хотя, конечно, мне легче ассоциировать себя с Человеком из Подольска. Социально мне ближе его положение. Каждый из нас, живущих в России, может оказаться на допросе в полиции. Наверное, на месте Человека из Подольска я бы реагировал подобным образом: мне было бы страшно, непонятно, я был бы возмущён... Но там для меня самого сложная комбинация ролей: полицейские, с одной стороны, делают ужасные вещи, подвергают человека чудовищному психологическому насилию. С другой стороны, в их словах много правды. Они ужасными методами доносят до человека понимание истинного положения вещей. Это сложное сочетание добра и зла в одних людях. Но это не значит, что я за полицейских.

– «Человек из Подольска» перекликается с пьесой «Серёжа очень тупой»: там тоже есть вторжение иррационального в жизнь человека. Но по-другому. С чем связано продолжение этого мотива? В чём разница?

– Эти пьесы действительно похожи даже по распределению ролей: четыре мужских, одна женская, три странных персонажа вторгаются в жизнь обывателя. Параллели очевидны, но это получилось случайно. Жизнь сама подкинула сюжет. Всё пошло́ от одной формулировки: мне позвонил курьер и сказал: «Я буду у вас в течение часа». Эту фразу можно понять совершенно по-другому, чем обычно принято. Я стал её раскручивать, и ещё до приезда курьер сформировался каркас пьесы. Я сразу понял, что это будет похоже на «Человека из Подольска», но сюжет меня увлёк, и я решил: ну и пусть. Что делать? Мне в любом случае интересно это написать.

Скучное – это самое интересное

– Почему вы решили зайти на пространство драматургии?

– Это было, наверное, от ума. Пока я не начал писать пьесы, я серьёзно не интересовался театром. Потом мои друзья, драматурги Андрей Родионов и Екатерина Троепольская, приобщили меня к этому миру. Я понял, что там происходят интересные вещи, увидел, насколько это живая сфера, и захотелось что-то написать, поучаствовать в этом бурлящем процессе. Постепенно это вылилось в пьесу «Человек из Подольска».

– Каково это – видеть своих персонажей воплощёнными на сцене?

– Я видел несколько постановок в разных театрах. Какая-то трактовка нравится больше, какая-то меньше, но всегда любопытно, что с пьесой делают актёры и режиссёры. Я хорошо отношусь к смелым, неожиданным режиссёрским интерпретациям, которые выходят за рамки текста. Если они не обессмысливают замысел, если режиссёр добавляет объём, а не просто воспроизводит текст, я это приветствую.

– Может режиссёр интерпретировать текст драматурга по-своему, отходить от идеи автора и на основе пьесы выражать свои мысли? Насколько это допустимо?

– Думаю, допустимо. Но есть грань, перейдя которую, режиссёр рискует оказаться в ситуации, когда автор не захочет видеть своё имя на афише. Я пока с этим не сталкивался... В авторском замысле есть какая-то интонация, определённое звучание, в которое режиссёр при всех своих парадоксальных решениях должен попасть. Если этого нет, если всё извращено и доведено до абсурда, это не очень хорошо. Но я, повторю, допускаю широкое толкование. Режиссёр – не исполнитель авторской воли.

Драматург даёт только первый смысловой импульс, а успех спектакля или его неудача зависят от режиссёра.

– Когда вы поняли, что вы писатель?

– Мне трудно отследить момент, когда я почувствовал, что у меня получается. Кажется, это было давно.Нельзя сказать, что это было, как гром среди ясного неба. Но как только я начал этим заниматься, почувствовал, что это моё.Завораживающий процесс. В прозе или драматургии мною движет интерес к процессу: есть идея, и хочется найти её словесное воплощение. Это даёт ценное ощущение того, что ты занимаешься своим делом. Потому что бо́льшая часть жизни занята либо бессмысленной суетой, либо чем-то неинтересным, неприятным. А когда я пишу, я чувствую, что делаю то, что могу и что должен.

– Вам интересна повседневная жизнь? Не хочется иногда уйти в мир писательских образов и фантазий, спрятаться от реальности, от этой самой бессмысленной суеты?

– Мне повседневность дико интересна. У меня вышло восемь книг прозы, и там я исследую именно повседневность. У меня в романах нет выдуманных сюжетов, есть описания кусков реальности. В пьесах тоже, думаю, чувствуется интерес к повседневности. У меня есть лозунг: «Скучное – это самое интересное». Я люблю то, на что никто не обращает внимания. Красивое можно найти во всём. А если есть установка, что всё, что нас окружает, – серо, грязно и безобразно, так и будет. Это вопрос оптики, настройки взгляда.

В поисках другой оптики

– Как появились травелоги с зарисовками разных районов Москвы, центра столицы и окраин?

– Исследование городов (с природой у меня не очень близкие отношения) – одна из моих главных и важных тем. Мне интересно найти в городе – и в своей родной Москве, и в других – то, что ускользает от взгляда. Этим продиктован интерес к окраинам. Люди меня в меньшей степени интересуют. Люди и города – это разные вещи. Меня интересует атмосфера городов, странные объекты, места, а люди – по касательной. Город можно познавать через людей, а можно их не замечать. Мне ближе второй вариант.

– Но ведь города создаются людьми. Как обойти этот момент?

– Города, конечно, создаются людьми и обычно для людей, хотя не всегда. Есть понятие «священный город». Это уже не совсем для людей. Но в целом да. Интересно отщепить в своём наблюдении город от его жителей, проигнорировать их ради достижения другой оптики, другого взгляда. Поскольку мы сами люди, мы склонны всё своё внимание сосредотачивать на этом, на себе. А я хочу попробовать по-другому. Я люблю такие эксперименты. Вот пьесы – пожалуйста, там я пишу про людей.

– Когда вы обратились к поэзии?

– Это произошло стихийно. Получилась необычная ситуация: чаще люди пишущие начинают со стихов в молодости и в более зрелом возрасте переходят к прозе, а у меня – наоборот. Появилась потребность в поэзии, в спонтанном высказывании. Если проза у меня – проектное, рассудочное дело, труд, реализация замысла, то стихи – это что-то спонтанное. Возникает образ, я понимаю, что из этого должно появиться стихотворение, и тут же его пишу. Я это даже не рассматриваю как работу.

– Расскажите, пожалуйста, про «Осумбез». Что вам дало нахождение в этой литературной группе? Есть ли сегодня сообщества подобного уровня и формата?

– Для меня это была точка входа в профессиональное литературное пространство. Основатель «Осумбеза», прекрасный поэт, эссеист, арт-деятель Мирослав Немиров, заметил мои тексты, пригласил в сообщество, где я подружился с очень интересными и известными авторами. Активная фаза «Осумбеза» пришлась на период с 2002 по 2006 годы. Сейчас, как мне кажется, уже не время таких сообществ. По крайней мере, я их не вижу, хотя, может, они и есть. Например, группа «Сибирский тракт», где в основном поэты. Но «Осумбез» был явлением шумным: было много акций, выступлений, всё с огоньком. «Сибирский тракт» – хорошее объединение, но у них всё более камерно.

– Это можно назвать андеграундом?

– Сложный вопрос. Я считаю, что сейчас андеграунда как такового нет, потому что андеграунд – это подпольное существование в условиях тоталитарной системы, когда ничего нельзя, только соцреализм. Сейчас, несмотря на все печальные обстоятельства, у нас нет тотальной цензуры, поэтому противостояние андеграунда и официоза упразднилось.

В «Осумбезе» важную роль играла фигура основателя. Я бы назвал Мирослава Немирова последним человеком андеграунда. Он начинал свои эксперименты ещё в позднесоветское время и настолько проникся идеей андеграунда, что избегал сотрудничества практически с любыми институциями. Если у человека выходила книга в каком-то издательстве, Немиров мог сказать, что человек продался. Это было немногокомично, но это была позиция. На самом деле «Осумбез» существовал во время, когда никакого андеграунда уже не было: никто не перепечатывал стихи на печатной машинке, не было самиздата, можно было опубликоваться. Был только андеграундный имидж.

После активной фазы «Осумбеза» ещё были какие-то выступления, Немиров затеял собственное маленькое издательство. Но такие группы долго не живут: всплеск – а потом время идёт, и у людей появляются, что называется, свои дела. Ощущение, что мы делаем что-то в едином порыве, исчезает. Потом у Мирослава стало плохо со здоровьем. Когда он умер, «Осумбез» остался как символ, а не как активное сообщество. Но все мы, кто составлял ядро этого объединения, продолжаем так или иначе дружить. Это для меня ценно.

Екатерина Сырцева

Премьера спектакля «Человек из Подольска» состоится 2 и 3 октября в 18:00.

Билеты в кассе театра или онлайн.

Создано: 20.08.2018 г. 15:40
Изменено: 20.08.2018 г. 15:46
* - Все поля обязательны для заполнения